Я впервые увидела Анну Виленскую в Тбилиси — мы случайно оказались на одном мероприятии, и я попросила коллегу познакомить нас. Тогда разговор не случился: пара вежливых фраз, улыбки — и всё. Возможно, именно поэтому меня так зацепила возможность поговорить с ней уже при других обстоятельствах.
Мы ровесницы, и за эти почти четыре года мы обе прожили многое, что останется в биографии целого поколения: две эмиграции, попытку снова собрать жизнь заново. Обе в своей работе — каждая по-своему — рассказываем людям то, что считаем важным и интересным. В этом есть какая-то тихая общность — даже если встреча в Тбилиси длилась всего минуту.
Теперь — Дюссельдорф. Я поднимаюсь по ковровой дорожке, мысленно прокручиваю факты, которые выучила специально для интервью, и ловлю себя на том, что волнуюсь. Смешно: это далеко не первое интервью в моей жизни — но сейчас ощущение, будто мне доверили что-то важное, и я не хочу его растерять.
Schumann-Haus Düsseldorf, Bilker Straße 15 (на карте)
Мы перекидываемся парой слов — и начинаем. Как выяснилось, в Дюссельдорфе Анна впервые, однако плотный график не позволил вдоволь насладиться городом:
— У меня было 13 минут, я прошлась вдоль канала, по улицам, поглазела по сторонам, поэтому можно считать, что программа минимум выполнена. Теперь знаю, что именно здесь находится дом Шумана, — улыбается она.
Теория о «колыбели» и «гремучем супе»
Именно дом Шумана и стал отправной точкой для разговора о музыкальной истории земли. Я пробую начать с красивой теории:
Кажется, NRW можно считать колыбелью музыкальных гениев. Kraftwerk — пионеры электронной музыки — отсюда. Бетховен родился в Бонне…
Но ответ Анны меня удивил: «Я не думаю, что есть связь с землёй. Просто так вышло, что Kraftwerk построили свой способ музицирования на Штокхаузене… а Штокхаузен работал в Кёльне, где после войны появилась студия электронной записи. Всё это — результат политических обстоятельств, технологий, случайностей».
И добавляет: «Про Бетховена тоже интересно. Он ведь стал собой в Вене, а не в Бонне. Музыкальная жизнь была устроена так, что его талант нашёл там и слушателя, и денежку».
Моя аккуратно подготовленная теория начинает рассыпаться.
— Вся история музыки — это хаотичное не пойми что, — говорит Анна. — Там складываются истории человеческой жадности и глупости, рядом благородство, талант и самоотверженность. Тут же политика и популизм, который вдохновлял людей, а потом разочаровывал. Это скорее «гремучий суп», чем «великая колыбель».
Лекция начинается с вопроса, а не с города
Я спрашиваю про авангард. Почему именно эта лекция звучит здесь — в Дюссельдорфе?
Анна улыбается:
— Я не выбираю темы под города. Перед каждым туром сажусь и думаю: что меня сейчас волнует, что я хочу понять глубже? Выписываю несколько тем, отправляю их организатору. Он выбирает, что поедет.
Но интереса мало — нужна проверка:
— Чтобы тема стала лекцией, важно понять, есть ли у людей тот же вопрос, что и у меня. Например, кажется, что авангард сложно слушать, а оказывается, что слушатели обожают Пендерецкого. (Кшиштоф Пендерецкий — польский композитор, дирижёр и педагог — прим. ред.) Значит, проблема не та. Или наоборот: кажется, что Kraftwerk знают все, а выясняется, что их история не так проста, как кажется. Тогда понятно, с чем работать.
Как звучит страна, в которой ты живёшь
После разговора о «гремучем супе» истории музыки мы плавно переходим к личному опыту — как меняется музыка, когда меняется страна. Я спрашиваю Анну: влияет ли эмиграция на вкус, появляется ли «местное» в плейлисте или, наоборот, хочется держаться за то, что звучало до отъезда. Как и всегда в человеческой истории, ничего нельзя объяснить просто и линейно.
— Есть страны, где вокруг много мягкого повседневного национализма. Не в обвинительном смысле — просто всё пропитано своим. Грузия именно такая. Мы там жили, учили язык, ходили на концерты, слушали местные группы, смотрели кино. Так мы пытались прикоснуться к этому новому, «чужому» миру.
Это разительно отличается от нынешней жизни героини — сейчас она живёт в Америке. «Можно прожить жизнь на Брайтон-Бич, не говорить по-английски и слушать свой плейлист 90-х — и никто не удивится!»
Нам, по словам Анны, повезло: эмиграция в Европу даёт почти физическую близость к культуре — концерты, лекции, фестивали оказываются рядом, и музыка, которую мы слышали по записям, вдруг становится «здесь и сейчас».
— Так что кто-то, может, и слушает новое, а кто-то вновь переоткрывает свой плейлист. Потому что немецкая музыка давно была частью «нашей» фонотеки: Вагнер, Бах, Kraftwerk, Rammstein — эти имена окружали нас с самого детства. И когда ты приезжаешь в Кёльн или Дюссельдорф, вдруг оказываешься внутри пространства, где эта музыка родилась.
Будущее не убежит, важно не терять своих
На вопрос о том, изменила ли эмиграция её подход к исследованиям, Анна отвечает спокойно: переезд не стал поворотом, скорее ускорил то, что всё равно бы произошло через несколько лет работы. В Америке она просто пришла в библиотеку с английским уровня школьной программы и предложила вести курс — там многое строится на прямоте и открытости: подошёл, сказал, и уже что-то делаешь. Сейчас Анна преподаёт и в университетах, открываются новые темы, потому что естественно уставать от объяснения базовых вещей и хотеть идти глубже, а не потому, что «эмиграция заставила строить всё заново».
«У меня профессия, в которой можно чувствовать себя нормально в любой стране: этапы всё равно бы случились — просто не в России и не в Грузии, а в США», говорит Анна почти буднично.
Я пытаюсь спросить про то, как не раскисать, но Анна улыбается — в её случае это не совсем релевантный вопрос. Поэтому я формулирую шире: есть ли у неё советы тем, кому тяжело в эмиграции — особенно в Германии, где процесс интеграции жёстче, чем в США. Анна говорит честно:
«У меня был депрессивный эпизод в 22-м, как у многих. Психиатр, таблеточки — починили, всё хорошо. Если хандра — ну похандрили, полежали. Будущее от нас не убежит. Снижаем планку, выдыхаем».
И добавляет как вывод:
«Очень важно не терять своих. Если я месяц не хожу на русскоязычные мероприятия — всё, провал. Да, классно тусоваться с американцами, но свои — это свои: люди, с которыми ты пережил один и тот же опыт. Поэтому не игнорировать концерты, встречи, задавать вопросы, брать автографы, общаться — создавать себе русскоязычную социализацию, даже если хочется сразу интегрироваться».